Современная наука находится в двойственном положении. С одной стороны, перед ней открыты огромные перспективы. Никогда прежде у человечества не было такого объема знаний, таких приборов, таких вычислительных мощностей, такой экспериментальной базы. Физика, биология, медицина, материаловедение, космические исследования, искусственный интеллект — почти в каждой крупной области накоплены основания для прорывов. База для открытий огромна. Мир как будто сам подводит науку к новым рубежам и показывает: возможности есть, глубины рядом, потенциал колоссален.
Но с другой стороны, организация современной науки крайне плоха и явно не соответствует масштабу ее задач. Огромная часть сил уходит не на поиск истины, а на обслуживание научной бюрократии. Ученый все чаще вынужден думать не о предмете, а о рейтинге, индексе цитирования, количестве публикаций, правильной упаковке результата, отчетности, видимости активности. Возникает целая публикационная пыль в глаза: внешне система шумит, производит массу текстов, графиков, конференций, отчетов, а внутренняя прибавка к познанию оказывается куда скромнее.
Это не просто лишняя работа. Это изъятие из работы реальной. Причем изъятие не мелкое. В энергетике современных научных коллективов 80-90% потенциала уходит на что угодно, кроме самой науки. И оставшейся доли на получение результатов не хватает.
Особую проблему составляет грантовая логика. Формально грант должен поддерживать поиск, но на деле он часто задает ему узкие и заранее безопасные рамки. Исследователь вынужден обещать то, что уже более или менее предсказуемо, то, что можно быстро показать, измерить, упаковать в отчет. Но истина не выдается по календарному плану. Она не обязана укладываться в форму заявки. Поэтому грант нередко дает не целую истину, а лишь ее долю. А доля истины, вырванная из целого и поданная как завершенный результат, слишком легко превращается в ложь или, по крайней мере, в полуправду. Не потому, что ученые обязательно недобросовестны, а потому, что сама система подталкивает их к фрагментарности, поспешности и демонстративности.
К этому добавляется и чрезмерная конкуренция. Сама по себе конкуренция в науке не зло: она может подталкивать к напряжению мысли и дисциплине. Но когда она становится господствующим принципом, ученые начинают бороться не столько с незнанием, сколько друг с другом. Школы, лаборатории, группы, отдельные исследователи начинают охранять территорию, делить влияние. Тогда энергия науки уходит не на общее восхождение к истине, а на взаимное соперничество внутри узкого профессионального мира.
Отсюда и главный парадокс. На науку сегодня надеются почти как на последнюю большую созидательную силу. От нее ждут новых источников энергии, прорывов в медицине, новых материалов, решений экологических проблем, рывка в вычислениях, в космосе, в биотехнологиях. И эти надежды не беспочвенны. Наука действительно способна на огромные вещи. Но пока она дает лишь десятину от возможного, если не меньше. Не потому, что иссякла сама познавательная сила человека, а потому, что эта сила плохо организована, рассеяна, перегружена внешними требованиями и слишком часто отчуждена от собственной высокой цели.
Поэтому вопрос сегодня стоит не только о финансировании науки и не только о количестве лабораторий. Вопрос стоит о смене ее внутренней организации. Наука должна быть освобождена от значительной части ложных стимулов, от диктата пустых метрик, от превращения статьи в самоцель, от культа отчетного шума. Ей нужны более крупные горизонты, более длинное дыхание, более смелые программы, больше пространства для фундаментального поиска, который не обязан немедленно оправдываться формальными показателями.
Иначе говоря, современная наука богата перспективами, но бедна устройством. Ее потенциал несоизмеримо выше ее нынешней реальной отдачи. Поэтому менять надо не только объем ресурсов, но и принцип их движения. Если этого не сделать, наука и дальше будет производить массу внешних признаков активности при недостатке по-настоящему больших результатов. Если сделать — она откроет ворота в новые горизонты.